Телерадио патриотов Зимбабве (beaver_cherokee) wrote,
Телерадио патриотов Зимбабве
beaver_cherokee

Categories:

Продолжая тему комических куплетов для падающих в лифте.

Это написалось за две прошлые ночи под впечатлением наступающей зимы, перечитанных по дороге в деревню Олдей и вообще мрачного настроения. Вместо того, чтобы доклады к конференциям изображать.


Прошлое.
- А что мне с этим делать, дедушка?
- Посадишь. Расчистишь местечко где-нибудь на глухой полянке, перекопаешь, прополешь – и посадишь. Потом, когда появятся всходы, будешь их обихаживать – поливать там, полоть. От мышей сохранять.
- И что, тогда мой сын вырастет здоровым и счастливым?
- Да.
- Прости, дедушка, но послушай – ведь тогда получится, что когда дерево срубят, то мой сын умрёт?!
- Может быть. А может, и наоборот. Вот потому-то и нужно посадить его в глухом лесу, чтобы не нашли лихие люди.
- А, дедушка… Сколько вообще живут такие деревья?
- Много, парень. Очень много. Дольше многих людей, парень...

Теперь при встрече его называли «дедушка», а за глаза «леший», а иногда и «волчий пастух». Он привык.
Иногда он помогал людям вроде этого хуторянина, а иногда люди думали, что помогают ему. Он привык.
Люди же верили ему. Эх, люди, ну до чего же просто вы обретаете веру себе… Он привык.
Но всё же, всё же как просто далось ему сейчас это простое слово «Да»… А ведь правда, может же это, наконец, стать правдой. Может, наконец-то вырастет взрослое Дерево. И неизвестно, кому тогда повезёт больше – ему самому, Дереву или рождающемуся ребёнку хуторянина. А ведь когда-то эти деревья жили по тысяче лет и даже больше. Он помнил. И снова, как раньше, всё ещё только могло быть.


I

Жизнь, подумалось купцу Светлову, вполне состоялась.
Он правил парой, сидя на кучерском облучке и лихо щёлкая вожжами. Н-но, залётные! Было, было что-то неуловимо прекрасное в том, чтобы отпустить в городе своего возчика ко всем чертям и самому, самому править конями. «Вот так она и жизнь», подумалось купцу, - «То ты её везёшь, то тебя по ней везут. А вот нет чтобы взять самому вожжи в руки, да и – гуляй, душа! Н-но!»
Бледный, тихий октябрький день близился к вечеру, лесная дорога безбожно петляла, а потому «гуляй, душа», чтобы остаться в дородном теле купца Светлова, вынуждена была всё же сдержать лошадей. Ехать до дома лесом было ещё долго, версты четыре, и на облучок рядом с купцом поневоле присели воспоминания.
Вот почти так же ездили они, бывало, здесь с отцом. Покойный Пётр Петрович был, конечно, никакой не купец, а простой хуторянин. Пара лошадок, клочок поля, огород – вот и всё у него с женой богатство. Не хуже прочих жили, конечно, - по уму - но и не жировали. Да ещё тайное богатство было у хуторянина Светлова для единственного сынишки – Дерево заветное. Говорил отец, что пришёл к нему как-то на хутор человек странный, одно слово – леший. Об то время мать как раз бременем решалась, отец уж и бабку из деревни позвал, и в церковь сходил, а всё тревога его глодала. А леший возьми да и скажи отцу-то:
- Сердце успокоить хочешь, человек? О ребёнке своём беспокоишься?
- Как не беспокоиться-то, дедуля? Жена у меня хворая, да и за хутор мне боязно стало – в чьи руки дом-то попадёт, случись что?
И тогда будто бы дал леший отцу шишку странную, лохматую, наказал на глухой поляне посадить, да обихаживать первые десять годочков, как яблоню молодую. И тогда, будто бы, станет сын его пригож да статен. И проживёт жизнь полную, как то Богу угодно.
И правда – не успел хуторянин семена из той шишки закопать на полянке, как прямо под Покров родился у него сын. Не хуже других родился, да и жена скоро оправилась. Зажили они счастливо втроём.
Помнил Егор Петрович и те свои детские годочки. И как в речке с деревенскими мальчишками купался, и как рыбу ловил. И как лазил по кислые яблоки в заброшенный помещичий сад, и как больно падал с тех яблонь, и как отец его грамоте учил – всё помнил. И то дерево тоже помнил. Маленькое оно было, хилое какое-то, ровно он сам. Стволик-то пряменький, светлый, а веток всего штук пять. И листья какие-то странные, вроде дубовые, но точно обрубленные. Но ухаживал за ним отец исправно – поросль осиновую вокруг рубил, окапывал, поливал даже иногда. А попробуй, донеси две бадейки в лес за полторы версты от дома-то! Вот то-то и оно…
А потом однажды осенью отец умер.
По-глупому получилось оно как-то. Ну шёл себе Пётр Петрович по лесу из села, ну встретилась ему господская охота. Два сына графа N-ского побаловать себя решили – с кем не бывает. За жизнь даже с отцом поговорили. Так всё бы ничего, но собака одна из своры графской возьми да и укуси отца за ногу, выше сапога. Тот поначалу шутками отделался, собаку ту пнул да и пошёл себе домой. А недели через три прискакал господский посыльный к ним на хутор – собаку-то ту пристрелили господа. Бешеная оказалась собака.
Отца так, как был, и увезли в город. К дохтуру, да за графский счёт. Только зря это всё было – не прошло недели, как помер он. Страшно умирал, говорят. На похороны сам младший из господ приезжал. Очень уж печалился он, что человек из-за его дурости безвинно погиб. Даже охоту с тех пор позабросил, говорят. Да и запил.
Дотянули они с матерью кое-как до весны, а там и пошёл Егор Петрович в люди. Двенадцать годочков ему уж было, как-никак, - пора мужику на ноги становиться.
Так и прожил он долгих десять лет – то подмастерьем был, то лотошником, то на все руки мастером, а то даже и воровать приходилось. Не до чести было в то время Егорке – лишь бы сытым быть, да матери денег послать немного.
А как мать умерла, он и не помнил. Помнил только, что успел, успел вырваться из города домой, успел подержать ей живую руку…
Завертелась потом жизнь егоркина – не приведи, Господь! Пошвыряло его по всей России-матушке да из конца в конец – от Смоленска аж до самого Урала. Но и богатство пришло к нему постепенно, по крохам. Стал Егорка в свои тридцать три Егором Петровичем, купцом уважаемым. жениться он как-то даже успел. А потом вспомнился ему свой хутор, не стало больше мочи по миру блуждать – да и подался он домой.
Развалился за двадцать лет старый дом Светловых без мужской руки, спились в поместье дети графские, да и из деревенек окрестных начали разбегаться людишки. Запустение, казалось, прочно обосновалось в тех местах.
Но не таковский мужик был Егор Петрович! Отстроил новый дом себе на месте отцова хутора, посадил жену на хозяйство, откупил у графских наследников государев водочный акциз, а тех мужичков по деревням, что ни пахать, ни пить не хотели, а работать всё ж могли – пристроил к разному промышленному делу. Да и на храм Христов, что в селе строили, купец Светлов первый взнос делал, и на больницу земскую. Богатство возвращалось к нему сторицею – уважением народным, – да и денег не убавилось. Дом его был крепким, оброс пристройками да амбарами, и утвердилось в народе его имя – Светлов Хутор, а то и вовсе Светлый Хутор.
Родились у купца и три дочки – не то чтобы уж совсем красавицы писаные, но девки ладные, крепкие. Замуж всех отдал, да не по самодурству своему – по любви. Так оно всем вернее выходит.
Сейчас, когда возвращался Егор Петрович из гостей, ехал он как раз от зятя, мужа своей младшенькой – молодого уездного доктора. К докторам почему-то особенно лежало сердце пятидесятипятилетнего купца. А вот собак он так и не любил.
Дорога меж тем свернула к новой просеке и мосту через овраг. Мост и прямую дорогу Светлов построил лет десять назад, когда в распутицу на старой, кружной дороге намертво увязли по самые ступицы сразу пять подвод с зерном. Зерно просыпалось в грязь и безвозвратно сгинуло. Ой, и не любил же купец, когда его кровное добро вот так, зазря пропадало! Новая дорога меж тем пролегла как раз мимо той самой тайной поляны, куда его водил в незапамятные времена отец и тропка куда уже давно заросла и в лесу, и в памяти. Тогда-то Егорка Светлов, что самолично рабочими руководил, вновь увидел то Дерево. Огромным стало оно, под стать дубам да елям. Его серебристый ствол уходил на много саженей вверх и лишь там ветвился, неся шатёр густой зелёной листвы. Помнится, подошёл к нему тогда Егор Петрович, скинул шапку, прислонился к стволу щекою, да и заплакал от нахлынувшего счастья. Казалось ему, что и отец тут, рядом с ним, и мать. И вечно так будет.

II
Теперь его звали только «хозяин волков», да и то не здесь. Далеко к востоку лежали теперь тропы бывшего лешего. И только раз в несколько лет он возвращался сюда, где много лет назад посадили Дерево. Был он здесь и двадцать пять лет назад, когда на Купалу раскрылся первый цветок Дерева, и десять лет, когда проложили новую дорогу и о чуде том уже прознали люди из окрестных деревень. Но цвело Дерево за всё это время только лишь раз пять-шесть. Холодно было Дереву, неуютно в здешних краях.
Сейчас же он снова шёл к Дереву.
За стариком по осеннему шуршащему лесу шли пять волков. Старшего из них, ныне седого вожака, он помнил уже лет пятнадцать - едва ли не с тех пор, когда впервые перешёл эти странные низкие горы на востоке и дошёл до бескрайних холодных болот. Наверное, неподалёку оттуда был и сам Край Света, но дальше старик уже не пошёл. Но люди жили и там, и года четыре назад кто-то из пришлых охотников разорил логово вожака. С тех пор старик стал его единственной стаей. Остальные волки приходили и уходили, как им хотелось, а он остался с ним навсегда. Было в нём, как казалось старику, что-то изначальное, в этом теперь уже почти белом звере.
Вот показалась и поляна. По её краю пробежала какая-то собачонка, но, увидев волков, взвизгнула и мигом исчезла в кустах. Вожак сделал вид, что ничего не заметил. Младший волк, ещё подросток, рванулся, было, за ней, но наскочил на взгляд вожака и остановился.
Между тем взгляд старика был прикован к другим существам. Неподалёку возвышалось огромное Дерево, а под ним копошился какой-то человек. Старик направился к ним, волки слились с жухлой травой и возникли из неё только тогда, когда до человека оставалось сажени три. Старик поспешил их догнать.
Человек у Дерева обернулся на демонстративно-громкий зевок вожака, но вместо того, чтобы испугаться, замахнулся ножом, который держал в руке.
- От, чёртово семя! Подходи, волчина - убью к чертям!
Одежда у человека была драной и грязной, но когда-то её сшили из добротной дорогой ткани, едва ли не из парчи. Но лица у человека не было. Была у него вместо лица – рожа. Страшная рожа, перекошенная от затаённой и явной злобы. Рожу пересекал с десяток шрамов. Рожа была немытой. Разбойничьей была рожа.
- Здравствуй, человече! – начал было старик. – Что делаешь здесь?
- Да катись свой дорогой, леший хренов! Я тебя не трогал покамест – вот скажи спасибо, да и вали отседова! – В подтверждение угрозы человек замахнулся ножом.
Но тут внезапно старик кожей почувствовал, что именно делал здесь этот человек с лицом из ночного кошмара. Дерево – ДЕРЕВО! – было искромсано у основания. Видимо, поработал тот самый нож, которым сейчас разбойник замахнулся на «лешего». Впрочем, ему было уже не до этого – упав на колени, он, будто слепой, ощупывал рану на Дереве. Всё было напрасно! Лиходей успел пройтись сталью вокруг всего ствола, и измочаленная кора теперь висела над зияющей пустотой, словно содранная кожа. Непоправимо…
Вожак коротко рыкнул, переступая широченными лапами по груди в один миг опрокинутого навзничь человека и приблизившись к его, теперь уже насмерть испуганной, роже. Одна из волчиц крепче сжала зубами его руку, и нож наконец-то выпал.
- От падлы, - просипел человек. – Кончайте уж, что ли.
- Кто ты, человек… – тихо повернул к нему голову старик. Его взгляд будто потух и подёрнулся пеплом, но именно поэтому младший волк, случайно взглянув на него, испуганно взвизгнул. – Что натворил ты, человек…
Разбойник понял, что убивать его будут ещё не сейчас. И попытался облегчённо вздохнуть. Впрочем, вздохнуть ему не дали лапы вожака.
- Хрестьянин я, ваша милость! – храбро соврал он. – их милости графа N-ского хрестьянин! Вот, дровишек рублю здесь.
Старик молча посмотрел не на человека, а на вожака. Тот неуловимо взмахнул головой, и разбойник внезапно понял, что захлёбывается кровью, что хлещет оттуда, где недавно ещё был кончик его носа.
- Нет, человек.
Внезапно детина ясно понял, что лучше сказать правду сразу. Иначе эта самая правда будет последним, что останется от его грешного тела (неожиданно он понял, что грешен на самом деле).

Имени своего он не помнил. Не помнил и детства. Помнил только воровской навык, плеть да далёкий острог. Помнил подельников,с которыми ходил на дело серьёзное, кровавое. Не раз ходил. И не два.
Помнил ужас перед тюремным алтарём, когда решалось, казнь ему суждена или каторга вечная. Таким он впустил в себя Страх Божий. И не отпускал его тот страх ни на минуту – ни когда бежал, наконец, с дальней сибирской кичи, ни когда оказался в здешнем захолустном уездном городишке, где мирные людишки, безобидные, будто сонные мухи, поверили бы в любую мульку, что бы он о себе ни наплёл. Там и сошёлся он с людьми странными. Говорили они ему, что всё зло, что ни есть его на свете – от богатеев. И что тому, кто богатеев убивает, суждена на том свете жизнь вечная и грехов отпущение.
Выяснив у глуповатых мещан, кто в здешних краях богатей из богатеев («Светлов Егор Петрович, нешто не знаешь такого?»), он начал мостить свою дорогу в рай. А пока, в ожидании подходящего случая, он приворовывал по маленькой.
Но только с неделю назад в трактире услыхал он от мазуриков, будто давно уже скончавшийся в злых корчах отец купца Светлова заключил сделку с дьяволом. Что есть в лесу дерево заветное, что жизнью с купцом связано. И будто бы в тот день, когда падёт дерево, придёт и купцу конец. О том кричал Пётр Светлов в бреду предсмертном, а перед смертью все правду говорят. «С нами Господь!» - решил детина и, наточив свой верный нож, отправился на невиданное, но, без сомнения, богоугодное дело – резать не человека, но дерево диавольское.

Выслушав его, старик долго молчал, закрыв глаза. Из-под них тянулись две влажных дорожки. Наконец он заговорил.
- Ты всё равно теперь мёртв, человек. Попадёшь ты в ад или в рай – ты мёртв. Но даже ты ещё можешь простить. Я же – нет.
Старик медленно поднялся, будто на него разом навалились все бесчисленные тысячелетние жизни Деревьев. Он шёл сквозь траву и наползающий из леса туман, а следом скользили волки. Они покидали человека с откушенным носом. Тот, пока не веря своему счастью, осторожно скосил залитые кровью глаза им вслед, полежал немного, потянулся к ножу. Нож был там, куда он его уронил. Крепко сжав рукоять, он сел. «Дудки!» - подумал он. – «Хрен вам!».
С близкой дороги послышался конский топот. Детина нутром понял, что просто не может не выместить своё унижение и обиду на этом случайном путнике, и рванулся к дороге. Дальше всё было просто – схватить лошадей под уздцы, парой взмахов ножа перерезать им глотки, а потом, весь в дымящейся лошадиной крови, блохой скакнуть в тарантас – и резать, резать, резать этого неведомо как очутившегося здесь толстого мужика…

Заслышав шум за спиной, уже скрывшиеся было в лесу волки повернули назад. Старик, будто наткнувшись на стену, остановился, а потом пошёл за ними. Из кустов выскочила давешняя псина, шмыгнула вперёд, обогнала удивлённых волков и завизжала в тумане. Поднимался ветер. Солнце садилось.

Теперь, поостыв, нужно было обыскать жмурика. Но сначала убрать его с дороги. Человек, перехватив нож, обрезал вожжи и замотал их вокруг своих запястий и ног покойника. «А сапоги-то у мужичка богатые», - отметил он. Потащил к дереву, которое недавно тщетно пытался повалить.
Внезапный порыв ветра покачнул подрезанное у основания, теперь уже мёртвое Дерево. Оно вздрогнуло и начало медленно падать, роняя листья. Медленно. Быстрее. Очень быстро. Человек отчаянно не успевал размотать вожжи, которыми теперь держал его этот чёртов покойник. Лихорадочно взглянув наверх, он успел увидеть лишь сук, гладкий и белый, словно старая кость. И это был конец.
Собака взвизгнула ещё раз, обнюхала трупы и молча побежала прочь, поджав хвост. Несколько запоздавших листьев Дерева упали на мертвецов.
Волк-подросток потянулся, было, к кровавой луже, растекающейся от пришпиленного к земле тела. Вожак обернулся к старику, посмотрел на него, а потом с неожиданной яростью укусил молодого за ухо. Тот поджал хвост и кинулся прочь от тел, плашмя залёг в траве. Вожак снова смотрел на старика, а старик смотрел на дерево, чьи окончательно мёртвые ветви только теперь перестали дрожать. В глазах старика белый волк вдруг увидел самого себя. Себя, каким он был тогда, когда вернулся в разорённое людьми логово. Он будто бы вновь почуял запах того Никогда, которым пахла кровь его убитых волчат. И тогда он завыл.
Старик подошёл ко второму человечекому трупу.
- Вот и всё, Егорка… Прости.
В кроне, бережно накрывшей тело купца Светлова, что-то темнело. Протянув руку, старик нащупал там нечто, похожее на лохматую шишку. Она легко оторвалась, и Леший долго смотрел на неё, перед тем как бережно положить в заплечную сумку.
Он осторожно поглалил окровавленные волосы человека, а потом – толстую ветвь Дерева. На светлой коре в сумерках стало заметным тёмное пятно.
- Может быть. Всё ещё может… Простите меня.
Седой волк задрал ногу над пришпиленным к земле трупом, недвусмысленно давая понять членам стаи, что для еды эта плоть негодна. Потом подошёл к старику, который тяжело сел перед вторым мёртвым человеком. Взгляд Лешего был обращён в небо, где догорал закат, но его рука нашла голову вожака и погладила его по скуле.
Волк-подросток вышел из травы и тоже подошёл к старику.
Вожак завыл снова. Стая подхватила, и печальная повесть полилась в темнеющее небо. Близилась ночь.

III
У Марфы Игнатьичны, жены купца Светлова, было на душе неспокойно. Ещё в обед куда-то пропала единственная на весь Светлов Хутор старая собака Жулька. Собственно говоря, Жулька была её, Марфы Игнатьичны, персональной любимицей - муж собак не держал и вообще их терпеть не мог. Уж непонятно, почему, а спросить она стеснялась все двадцать шесть прожитых вместе лет. Лишь эта неказистая дворняга, в которой лаю было больше, чем тела и уж всяко больше, чем мозгов, была им терпима. Да и то потому лишь, что когда-то в давнее время, ещё щенком, приблудилась на Светлов Хутор в метель да глянулась хозяйке усадьбы да дочкам.
Кошки, которых, напротив, Светловы всегда держали полный дом, тоже куда-то подевались. Лишь спустившись в освещённые закатом сени, хозяйка увидела пару пушистых серых теней, быстро шмыгнувших от неё в подполье. Обыкновенно кошки к ней ластились, и уж всяко не бывало того, чтобы они пугались, как встрёпанные цыплята. Ой, не то что-то творилось в доме, не то.
Марфа Игнатьична спустилась было в людскую, но там никого не обнаружила. В амбары идти было далеко, и она, кутаясь на внезапном ветру в лёгкую шаль, отправилась на конюшню. Там нестарый ещё конюх Фрол, сидя на бочонке у окна, постукивал молоточком по лежащему перед ним седлу. За ним в тёплой полутьме стойл угадывались две лошади, переступающие с ноги на ногу и что-то жующие.
- Что, матушка, случилось? – Он вынул изо рта пару гвоздей и посмотрел на неё.
- Да так, Фролушка, муторно мне отчего-то, а сама и не пойму, – начала она. – Хоть бы Егор поскорее приехал, что ли.
- Не беспокойтесь, хозяюшка. Егор Петрович у нас – мужик справный, его лошади завсегда слушают. Приедут, поди уж, скоро.
- Ладно, Фролушка. Да я и сама знаю. А всё ж муторно оно как-то…
Марфа Игнатьична, зябко поёжившись после тепла конюшни, пошла к крыльцу. Солнце уже садилось, налетающий из-за леса ветер крепчал.
Порывом ветра донесло далёкое тоскливое подвывание. «Свят, свят, да то, поди, волки!» - купчиху пробрал озноб.
- Нюрка, Нюрка! Где тебя там черти носят? – закричала она, надеясь, что дворовая девка Нюрка какой-нибудь своей очередной провинностью не даст загнездиться в душе липкому, холодному страху.
- Тута я, Марфа Игнатьична! – раздалось из-за угла дома. – Курям вот дала. Чего изволите? – Нюрка наконец появилась, глуповато улыбаясь и вытирая руки видавшим виды подолом.
При виде знакомого лица у купчихи слегка отлегло от сердца, забылся даже наскоро придуманный повод для брани.
- Послушай, Нюрка, - то не волки ли?
Завывание донеслось вновь. Оно стало куда тоскливее и громче. И к тому же многоголосым.
- Ой, матушка, да и впрямь волки! А я-то уж, дура, поверила охотникам-то. Говорили ведь, что за полста вёрст теперь хвоста волчьего не сыскать. А что Егор Петрович, ужо вернулись?
- Да какое там вернулись, - отхлынувший было страх вновь подступил тёмным омутом. – Ой, боюсь я, Нюрка!
Солнце село. Две женщины на пороге настороженно замерли.
С дороги за воротами послышалась какая-то возня, мигом позже став бегущей со всех ног старой Жулькой. Не замечая ни хозяйки, ни Нюрки, псина шмыгнула под крыльцо и отчаянно заскулила оттуда. Волчий вой тоскливо отвечал ей из леса.
И тогда в голове у Марфы Игнатьичны что-то глухо оборвалось. Забыв про упавшую мимо рук нерасторопной Нюрки шаль, бросилась она к конюшне, на бегу истошно, дико крича:
- Фролка, Фролка! Запрягай! Запрягай, родненький! Фролушка-а-а!!!
...

Примечание.
В конце сюжета многие, по обыкновению людей, умерли. Такие дела.
На написание повлияло в огромной степени то, что Кошкопсу (koshkopjos), да пребудут с ним Сила и Учителя, угодно было назвать инкарнацией Тома Бомбадила меня. Но что выросло, то уж выросло. Добрым же быть я в последнее время не обещал, это кое-кем из "френдов" подмечено точно.
Кроме того, прошлый вечер ввиду опасности мороза был заполнен зкстреной эвакуацией кучи горшков с улицы в оранжерею, чему был свидетелем пробегавший мимо chieffa. Среди них было и несколько молодых тюльпанных деревьев, с которых Толкиен, как мне кажется, совершенно явным образом списал свой образ мэллорна.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments